Среда, 17.01.2018, 08:05
Главная Регистрация RSS
Приветствую Вас, Гость
Меню сайта
Наш опрос
Вы считаете, что Северная Осетия развивается в правильном или в неправильном направлении?
Всего ответов: 283
Статистика

Онлайн всего: 5
Гостей: 5
Пользователей: 0
Главная » 2015 » Март » 3 » Нафи ДЖУСОЙТЫ: “Судьба нашего языка не беспокоит лишь наше чиновничество,ибо оно и не знает его, и не говорит на нем...”
10:56
Нафи ДЖУСОЙТЫ: “Судьба нашего языка не беспокоит лишь наше чиновничество,ибо оно и не знает его, и не говорит на нем...”
— Нафи Григорьевич! Первый раз я вас увидел на празднике поэзии в Наре. Это было еще во времена СССР, вы приехали из Цхинвала с Хаджи-Муратом Дзуццати и Людмилой Галавановой. Не узнать вас, нашего Нафи — так Вас все называли, — было невозможно. Все вас приветствовали, улыбались вам, заражались вашим настроением и оптимизмом. И, как всегда, вы — в своей неизменной осетинской войлочной шляпе. Она органично входит в ваш человеческий и писательский облик. Без нее вы не наш Нафи. А что значил этот символ достоинства и чести для вас тогда и значит сегодня?
— Я эту простую войлочную шляпу носил в свои мальчишеские, а потом пастушеские годы. Я люблю ее, во-первых, потому, что ее делали и дарили мне руки и сердце матери. А мать (все матери на земле и в небесах!) была и остается для меня самым любимым и самым добрым существом во вселенной.Не придаю шляпе никакого символического значения. Но она проста, практична и удобна в обращении. И мне не хочется с ней расставаться ради моды и мнения любителей показухи во всем, в том числе и в одежде.
Все остальное, Асланбек, вы знаете не хуже меня — головной убор для наших предков был символом человеческого достоинства. Они дорожили им, равно как и головой, которую он прикрывал и в погожие дни, и в непогоду. И в этом случае я покорствую их мнению.
— Нафи Григорьевич, когда вы впервые почувствовали в себе силы и уверенность, что можете творить — писать стихи и прозу? Думали ли вы стать в будущем профессиональным писателем? Кто из писателей — ваших учителей — вселил в вас уверенность в этом?
— Прозаические наброски (большей частью пейзажные) начал делать в мальчишеские годы — учеником четвертого класса, когда мне шел десятый год. Стихи стал писать в Ногирской средней школе, где я учился в седьмом классе, в 1937 году. Я вырос в деревне, и учителей, к сожалению, у меня не было. С нашими писателями я познакомился лишь в конце декабря 1945 года, когда вернулся из армии. По-братски тогда принял меня и мои писания Гафез (Гаглойты Федор), и с ним я был в дружестве с декабря 45 года до его ухода из жизни в августе 1983 года.
Он был необычайно доброжелательным и мудрым человеком. Писательский эгоизм, о коем хорошо и точно сказано Блоком —

Там жили поэты, и каждый встречал
Другого с надменной улыбкой, —

был ему непримиримо чужд. Мы с ним вели постоянные беседы о нашей литературе, о предназначении писателя, о судьбе его в реальной действительности, о трагизме его жизни, полной извечного противостояния бытующим общественным отношениям с позиций собственных идеалов… Так мы учились оба, но он был куда более опытнее меня, и я, естественно, считаю его своим другом, братом и учителем.
— Приоткройте завесу тайны и впустите читателей в свою творческую лабораторию: как вы творите?
— Честно говоря, я не знаю, что это такое — «тайны творческой лаборатории». Я пишу лишь тогда, когда приневолит тебя какая-то внутренняя сила. Как ее назвать, я не знаю, но ее воле всегда подчиняюсь как божьей каре, как обреченный на сизифов труд.
Самый процесс созидания чего-то из словесной руды всегда радует. Но когда закончишь свой труд, приходит к тебе не только усталость, но и неизбывная печаль: «А нужно ли это кому-нибудь?.. Не зря ли загубил дни своей жизни, коих у тебя и так маловато?..»
В такое время утешаю себя одной благородной мыслью Гёте: «Писатель должен писать, если у него есть хотя бы один настоящий читатель…» Знаю, что это всего лишь самоутешение. Но что делать, если нет иной надежды у писателя малочисленного народа?..
— Кто были ваши учителя по жизни? Как вы о них сейчас вспоминаете?
— Моими учителями по жизни были прежде всего мать и отец. А затем односельчане — на моей малой родине каждый род живет в отдельной деревне, и все учат малышей как своих собственных детей. И учили не наставлениями, а собственным поведением. Учили не только тому, как следует жить хорошему человеку, но прежде всего тому, как не следует вести себя в кругу людей в любой ситуации — как в обыденной, так и в сложной. Это как в литературе, в писательской среде. Как следует писать хорошо — никто не знает, а как не следует — этому можно научиться даже у бездарных мучеников искусства слова.
— Девяносто лет, прожитых вами, дают вам право сказать несколько слов о будущем Северной и Южной Осетии, о будущем нашей единой Родины. Каким вы видите это будущее?
— Судить-рядить о будущем нашей «общей родины» Осетии мне очень трудно. Для меня это — наша национальная будущность. А она далека от желаемого образца. Ныне любители высокого красноречия (чуть было не сказал — краснобайства!) охотно говорят о национальной идее, выдавая сие словосочетание за какое-то идеологическое открытие.
Между тем национальная идея у всех народов на планете Земля одна. И смысл ее прост и однозначен — все народы хотят быть вечными и благополучными. Вечность же народа — его благополучная национальная судьба в грядущие времена — зависит от живого и всемерного функционирования его национального языка. Это элементарная истина, которая так и не усвоена нашим народом, не осмыслена национальным самосознанием. И у меня поэтому душа мрачна, когда думаю над этим вопросом — об историческом грядущем Осетии…
— В своей книге «Цардивæны» («На переломе жизни», 1958) вы писали: «Когда писатель что-то создает, он хочет, чтобы его творение дошло до потомков и было ими понято. Если бы этого не было, то стоило бы ему жить, ради какой другой великой цели страдала бы его душа, творя прозу или лирику? Ради хлеба насущного и питья? Но ведь и животные умеют пить и есть?» (Перевод отрывка мой. — А. М.) Ответьте мне: зачем творил и продолжает творить свои стихи и прозу наш современник и нынешний живой классик осетинской литературы Нафи Джусойты?
— На вопрос о том, почему писатель продолжает тратить свои дни жизни на писание всякого рода словесные сооружения, когда видит, что никому они не нужны, я уже ответил. Добавлю: потому что он не может расстаться со своим природным предназначением. Расставание же в такой ситуации — это уход в страну беспамятства и забвения. Этот путь закрывает писателю его благостная надежда — авось найдется хоть один читатель.
— Глядя с высоты прожитых лет и пережитых событий эпохального значения, скажите откровенно: какое событие в жизни нашей страны — Советского Союза и РФ — оказало на вас, гражданина и писателя Нафи Григорьевича Джусойты, самое большое влияние и почему?
— Самое большое горе в истории нашей страны мне принесло поражение социализма и распада СССР в конце прошлого века. И связано это горе не с политикой и партийной принадлежностью, а с моей необратимой убежденностью в том, что история человечества со временем появления частной собственности сложилась как неукротимая борьба между двумя типами нравственно-психологической и идеологической (мировоззренческой) сущности человека. Это — борьба между эгоизмом и коллективизмом человеческой личности.
Ныне эта борьба стала решающей доминантой государственной, классовой, сословной, расовой, религиозной, групповой (мафиозной) и т. п. политики. И если человечество не сумеет повсеместно перестроить свою общественную жизнь на коллективистских началах, то придет к самоистреблению, к позорной смерти кровожадных зверей...
— Мои самые любимые ваши прозаические произведения — это повести «Белый-белый снег» (1969) и «Возвращение Урузмага» (1974). А заканчивается она такими словами: «И остается человеку одно — мужество жить без утешения, жить до самого смертного часа. И, что бы ни случилось, жить по-людски». А вот слова другой вашей героини, которую так же, как и Урузмага, нельзя забыть. Это говорит дочь Бату из повести «Белый-белый снег». В последние мгновения своей многострадальной жизни обращается она к любимому внуку Саукаху: «Ничего, мой черноногий сыночек, не плачь, пройдет твоя печаль, как снег по весне растает, и живи, веточка моего сердца, живи, так надо!» Сколько душевной силы, мужества, жизнелюбия и доброты в ваших героях! Сколько веры в человека, в его силы, в его лучшее будущее! Откуда это в ваших героях? Верно, представляется мне, это из вашего поколения, вашего окружения, от стариков, односельчан, друзей? Или я не прав?
— О нравственной сути персонажей моих рассказов и повестей мне не хочется рассуждать. Ваше представление о них мне кажется, бесспорно, верным. Могу поддержать ваше мнение одним фактом: все эти лица мне не приснились. Я их видел, слушал, наблюдал. Любил их и оплакивал молчаливыми слезами, когда уходили в мир иной…
— Нынешнее состояние осетинского языка, по мнению чиновников от культуры, большого беспокойства не вызывает, все идет своим путем, язык развивается. Но большинство нашей творческой и научной интеллигенции такое мнение не разделяет, считает, что наш язык «находится у края пропасти», что крайне актуально восстановление его престижа и его статус-кво. Да и ЮНЕСКО не случайно отнесла наш родной, осетинский язык к умирающим языкам. А каково ваше компетентное мнение по данной проблеме? 
— Судьба нашего национального языка не беспокоит лишь наше чиновничество, ибо оно (в своем большинстве) и не знает его, и не говорит на нем, читать книги на нем представляется ему глупым занятием. Наша интеллигенция тоже не очень далеко ушла от чиновничества, ведь и чиновничество формируется из интеллигенции. В такой ситуации остается одна надежда — быть может, нам удастся вернуть наши школы, хотя бы на уровне неполной средней, к обучению на родном языке, т. е. к тому, чтобы до 8 класса средней школы обучение шло на осетинском языке. Только в этом случае наши дети будут знать гораздо лучше, чем ныне, и родной, и русский язык. Если этого не добьемся, то наш древний и прекрасный язык обречен на мучительное прозябание...
— Вы были знакомы и дружили со многими известными деятелями науки и культуры СССР — учеными и писателями. Особое место среди них занимал наш земляк, выдающийся ученый, лингвист с мировым именем и мужественный человек Вассо Иванович Абаев. Именно ему посвятили вы свой роман в двух книгах «Слезы Сырдона». Что значили для вас дружба и общение с этим великим человеком? Как вы оцениваете сделанное им в науке и культуре?
— Василий Иванович Абаев для меня не только великий ученый, но и великий человек. Я знал его на протяжении полустолетия — с 1954 года до дня его похорон. Общался с ним часто — и за рабочим столом, и в домашней обстановке.
С 1950 по декабрь 1953 года я учился в Ленинграде в аспирантуре Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Вассо тогда еще работал там же, в Ленинграде, и познакомил меня с ним его аспирант Магомед Исаев.
Я не лингвист, но меня давно интересовал один важный вопрос: когда и по какой необходимости человек сотворил звуковую речь? С Василием Ивановичем мы говорили большей частью именно об этой проблеме. Он об этом думал, вероятно, во все годы своих занятий научным языкознанием. Я же — с той поры, когда в 1959 году читал и перечитывал первый том его «Историко-этимологического словаря осетинского языка». И свои раздумья изложил в брошюре «Сказание о звуковой структуре и возникновении Слова-Имени», изданной во Владикавказе в 2005 году.
О том, что значит Василий Иванович для осетиноведения и осетинской культуры, я писал несколько раз, и мои статьи опубликованы в книжке «Уроки Вассо Абаева». Последняя моя статья, пока неопубликованная, называется «Об ответственности наследников», то есть о наших обязанностях перед памятью Василия Ивановича.
В чем я вижу нашу ответственность перед его именем и огромным наследием? Во-первых, в том, что мы должны самым серьезным образом заняться исследованием его жизни и творческой деятельности на протяжении 76 лет. Во-вторых, собрать все его письма. Мне удалось собрать и издать лишь небольшую часть его переписки с друзьями. В-третьих, позаботиться об издании возможно полного собрания его сочинений. И, в-четвертых, внести кое-какие поправки к этимологическому словарю (ИЭСОЯ). В нем огромное число статей, и надо все вычитать и перечитать. Сам Василий Иванович более ста раз указывает: «Этимология не известна, не ясна» и т. д. Сотни раз подчеркивает предположительный характер этимологических трактовок: «Вероятно», «возможно, «может быть» и т. д. Однако никто из осетинских лингвистов не пытался пока хоть что-то предложить в качестве поправки. И мне кажется, это связано с нашей ленью, желанием не утруждать себя…
Вот один пример. На 256-й странице первого тома ИЭСОЯ есть статья в одну строчку: «bæxbæddæn ‘ключица’ — буквально ‘коновязь’. См. bæx и bæddæn».
Ясно, что этимологии здесь нет, ибо коновязь, как и конь, не имеет отношения к ключице. Почему ключица называется bæxbæddæn, так и осталось неразгаданной проблемой. Но наследники ученого притворно помалкивают. Не замечают они даже его призыв к размышлению. На странице 28 того же первого тома к словам ad, adag и adæg этимолог замечает: «Происхождение слова не ясно», «Нет ясного происхождения». Однако и этот факт никого не призвал к размышлению. Но один из поклонников словаря заявил в печати: «Каждая статья в словаре — научное открытие». Ясно, что этот ученый ни одной статьи в словаре не соизволил прочитать, говорит всуе…
Василий Иванович — великий ученый, и нам надо прежде всего выполнять свои обязанности наследников, а не соревноваться друг с другом в восхвалении. Надо хоть чем-то оправдывать свое звание наследников великого ученого.
— А когда вы впервые услышали русское слово и научились писать по-русски? Кто ваши любимые писатели из русской литературы? Какие произведения русской классики вам дороги?
— Первые русские слова я услышал от отца, солдата Первой мировой войны. Русский язык изучал в школе. Правда, я окончил в 1941 году среднюю школу, где с 1-го по 10-й класс включительно языком обучения был осетинский. Тем не менее русский язык мы знали не так уж слабо. Более того, развитое чувство родного языка помогало нам и русское слово чувствовать тоньше и полнее, особенно его эстетическую природу.
В 1938 году я окончил Ногирскую среднюю школу довольно успешно, и мне дирекция школы подарила библиотечку из 45 русских книг. С той поры я стал прилежным читателем и осетинской, и русской, и мировой литературы на русском языке.
Русский язык, русскую литературу, русскую народную песню я люблю невыразимо. Это как у Коста: «Сил нет выразить и высказать нет слов».
Называть писателей и любимые мои произведения русской классики не буду — слишком долго перечислять — от «Слова о полку Игореве» до девичьей грустинки:

За окном черемуха колышется,
Осыпая лепестки свои…
За рекой знакомый голос слышится,
И поют всю ночку соловьи…

— Хетагуроведение как наука становилось благодаря вашему непосредственному участию в исследовании жизни и творчества К. Л. Хетагурова и научном издании наследия классика осетинской литературы. Ваши работы о Коста общеизвестны. На ваш искушенный взгляд, какие новые области исследования о жизни и творчестве Коста ждут в будущем своего освоения?
— Я давно предлагал дирекции Северо-Осетинского научно-исследовательского института создать совместными усилиями энциклопедическое исследование жизни и творчества Коста Хетагурова, но до сих пор (со времен директорства Черджиева) мое тихое слово не услышано друзьями.
И еще: многие проблемы поэтического искусства Коста остаются не изученными в подробностях.
— За последнюю четверть века в Северной Осетии появилась талантливая молодежь, пишущая стихи и прозу только на русском языке. Даже термин закрепился в литературоведении — осетинская русскоязычная литература (ОРЯЛ). Согласны вы с этим термином?
— Литературное произведение принадлежит той художественной традиции, на языке которой написано. Термин ОРЯЛ сочинили писатели, которые пишут на русском языке, но не стали русскими писателями. Это пустотелый термин.
Гайто Газданов — сын осетина и осетинки, но он великий русский писатель, потому что писал на русском языке. Чтобы стать русским писателем, надо творить истинно талантливые произведения на истинно русском языке. Национальная принадлежность не мешает стать русским писателем (равно как и немецким, французским или английским), если имеешь высокое художественное дарование и тончайшее чувство языка, на котором пишешь. Без этих данных ничего нельзя добиться в искусстве слова.
— «А из всех моих друзей ты единственный, в чью искренность я верю больше, чем в собственную», — написали вы о фронтовике, выдающемся белорусском и русском писателе Василе Быкове. Что для вас значило быть другом этого великого человека и замечательного мастера прозы?
— Василь Быков был истинным писателем во всем — и в творчестве, и в дружеском общении. Мы стали друзьями как-то просто и незаметно. Мне доставляло большую радость общение с ним — устное и письменное. Думаю, что он есть и всегда будет великим писателем белорусского народа и будет занимать почетное место среди участников и создателей литературы о Второй мировой войне.
— Известный чеченский писатель Абузар Айдамиров недавно опубликовал свои воспоминания в грозненском журнале «Вайнах». В них с теплотой и сердечностью он упоминает ваше имя: «Среди национальных писателей у меня был один-единственный друг — Нафи Григорьевич Джусойты из Южной Осетии. Мудрый, мужественный, всесторонне образованный человек, настоящий горец. До 1989 года мы встречались редко, но переписывались часто» (Дороги моей жизни // Вайнах. 2013. № 12. С. 11). Кто из писателей бывшего СССР был вам особенно близок и дорог? 
— Из писателей СССР у меня было много друзей, но из кавказских особенно близко сошлись характерами с Кайсыном Кулиевым, Джемалдином Яндиевым, Алимом Кешоковым, Адамом Шогенцуковым, Магомедом Мамакаевым, Расулом Гамзатовым, Давидом Кугультиновым, Ахмедханом Абу-Бакаром… Рассказывать о них здесь, т. е. поневоле скороговоркой, мне не хочется. Думаю, в предстоящем году найду время рассказать о своих друзьях спокойно и обстоятельно, привлекая данные из нашей переписки.
— Осетинская проза с вашим именем связывает определения: «первый», «открывающий», «положивший начало». Именно ваши повести и романы стали заметным явлением в культурной и литературной жизни Осетии второй половины ХХ века и вызвали ожесточенные споры литературоведов. Вы — автор первого осетинского исторического романа («Кровь предков», 1965) и романа-мифа, написанного на основе Нартских сказаний («Слезы Сырдона», 1979). Как вам удавалось сочетать правду и вымысел в своих произведениях? И как вы определяете для себя: где предел правды, реальности, а здесь начало вымысла, фантастики? Что из них вам ближе?
— Пишу ли я о современных людях, об исторических лицах или о мифологических героях и богах, меня интересует прежде всего характер данной человеческой индивидуальности. Мне представляется, что библейское утверждение «бог создал человека по образу и подобию своему» можно читать и в инверсионном порядке: человек создал богов и ангелов, героев и антигероев «по образу и подобию своему». И, следовательно, для правдивого рассказа о божестве, герое или человеке важно, прежде всего, детальное знание всех особенностей характера данного лица. И если писатель располагает этим знанием, то он будет правдив как в реалистическом рассказе о своем современнике, так и в повести об историческом герое и мифологическом божестве.
Это убеждение у меня сложилось из впечатлений от мыслей и деяний живых современников и от анализа произведений нашего фольклора (сказок, преданий, песен, мифологических таурагов, анекдотов, эпических сказаний о нартах и даредзанах). Поэтому все в поступках, мыслях и желаниях персонажей (людей, героев, богов) подвластно логике характера, т. е. вымысел столь же правдив, сколь и зафиксированная в исторической хронике реальность. В единстве характера все поступки персонажа равно реалистичны и правдивы.
— В 2012 году вышла из печати и стала заметным явлением культурной жизни Северной Осетии-Алании новая антология «Осетинская поэзия» (Ирыстоны поэзи. Дзæуджыхъæу: Веста, 2012. 718 ф.). Составил ее Ахсар Кодзати, известный поэт, главный редактор литературного журнала «Мах дуг». Новую антологию, без сомнения, будут хвалить и будут ругать. Будут говорить о нескромности составителя книги. Еще будут говорить, что это дурной вкус — предварять каждого поэта своим эссе о нем. Но взглянем на вещи проще. То, что сделал Ахсар Кодзати, он сделал один, совершенно один, на свои скромные средства. А почему в нашей «небедной» республике не нашлось средств, чтобы известный осетинский поэт, которому уже 77 лет, спокойно и без нервов издал подобную антологию? Каков ваш профессиональный взгляд на поэтическую антологию?
— Против антологии осетинской поэзии, составленной Ахсаром Кодзати, я ничего не имею, но считаю, что во избежание субъективизма и вкусовщины такой выбор лучших произведений национальной литературы следует делать группе специалистов, а не одному лицу. Не следует также сопровождать отбор субъективными оценками. Это прилично делать в книге критических статей, но не в антологии, в коей субъективистские оценки неуместны, если даже в принципе верны.
— Иосиф Бродский в конце жизни писал: «Я нашел свою гениальную фразу — “Если Бог пошлет мне читателей… — из “Истории села Горюхина” А. С. Пушкина. А Сенека сказал: “Дело не в количестве читателей, а в их качестве”». Нафи Григорьевич, скажите, а кто ваши читатели?
— О читателе мы уже говорили. Могу добавить лишь одно: мне горестно сознавать, что я свою жизнь щедро истратил на служение осетинской литературе, так и не дождавшись читателя… Видимо, судьба такая у осетинских писателей. Мы ведь и Коста ныне издаем тиражом в 500 экземпляров...
Когда-то наши предки отсутствие книги объясняли злодеянием козы, съевшей нашу книгу… Ныне и коз нет, и книги осетинские читают лишь единицы из тысяч грамотных осетин. Я это знаю давно. Однако считал трусостью даже простую попытку уйти прочь от своей горестной доли…
В таких случаях просят обычно прощения у Бога. Я ничего ни у кого не прошу. Эту горестную судьбу я принял сознательно и покорно ношу ее, как приговоренный к пожизненной каре…
— Часто снимаю с книжной полки и перечитываю художественные произведения, которые особенно дороги моему сердцу и мировосприятию. Среди таких книг — повести «Хаджи-Мурат» Льва Толстого (в переводе Бабу Зангиева) и «Покровитель путников» Кудзага Дзесова, а из русской литературы — «Мертвые души» Н. В. Гоголя. Я знаю, что вы много читаете и читаете каждый день. Какие книги осетинской и русской классики перечитываете?
— Из русской классики недавно перечитал «Горе от ума». Читал с умыслом: сумею ли ее перевести на родной язык? Трудная штука, но соблазнительная. Быть может, попытаюсь…
В «Хаджи-Мурате» перечитываю иногда лишь последнюю сцену… Великолепный композиционный прием: мы уже знаем, что герой убит, его мертвую голову видим при тусклом свете… и вдруг — вновь перед нами живой Хаджи-Мурат в последнем смертном бою… И Толстой гордо убеждает нас, что истинного героя противники боятся даже мертвого!
— Классик осетинской литературы Коста Хетагуров завещал своему народу: «Братья мои! Живите, возлюбя друг друга!» («Ме ‘фсымæртæ! Кæрæдзи уарзгæйæ цæрут!») Больше века прошло, как были сказаны им эти возвещающие один из библейских заветов слова. А каким будет ваш завет своему народу, и в особенности осетинской молодежи?
— У меня не завет, а простое желание. Хотел бы в стране безмолвия слышать добрую весть от живущих на земле: наши дети в зрелом возрасте становятся хорошими людьми и хорошими осетинами.
— И в заключение нашего разговора традиционный вопрос — о ваших дальнейших планах, замыслах, книгах. Очень хочется об этом знать. И пожелать вам, дорогой Нафи Григорьевич, доброго и крепкого здоровья на радость нам, вашим читателям, и вашим близким, а также новых творческих успехов на благо нашей родной литературы и культуры. Пусть Создатель хранит вас для нас еще долгие годы!
— Когда-то в далекой молодости дерзко пошутил: «Наши писатели начинают сочинять воспоминания, когда ничего уже не помнят…» Ныне я сам в этой смешной и жалкой ситуации. И все равно хочется рассказать о тех добрых и мудрых людях, в кругу коих мне приходилось жить и трудиться. В таком безысходно трудном положении меня выручили бы дневниковые записи, но я их никогда не вел — не оставалось времени. Ведь осетинские писатели свое основное время тратят на добычу куска хлеба семье...
Когда-то Хемингуэй сообщал, что он пишет лишь в течение шести часов, а после этого пишет его усталость. Осетинский писатель работает в продолжение 8–10 часов как кормилец семьи. Писать приходится его душевной и физической усталости. И еще… в пору отпускную… Тут уж не до дневниковых записей, быть бы живу и что-то дельное успеть написать.
И все-таки хочется рассказать о том, что еще сохранилось в памяти и зафиксировано в переписке с друзьями и приятелями — ведь во второй половине ХХ века мобильных телефонов еще не было и люди свои соображения и приключения сообщали друг другу в основном письменно.
Беседовал 
Асланбек МЗОКОВ

Категория: Общество | Просмотров: 496 | Добавил: Admin | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: